Внутренняя поверхность этой чаши напоминает лист, на котором письмо отказалось выстраиваться в строки. Чёрные знаки распределены по кругу и становятся рисунком сами по себе. Для одного владельца они могли быть читаемыми словами, для другого — прежде всего красивым ритмом: предмет заставляет не спешить с выбором между текстом и изображением.
Буквы как архитектура поверхности
Чашу X века относят к изделиям Нишапура либо Самарканда; она выполнена из керамики с белым ангобом и тёмной росписью под прозрачной глазурью. Изогнутая поверхность требует особого построения текста: буквы не заполняют лист прямой строкой, а соотносятся с круглой формой. На первый план выходит не сюжетная сцена, а ритм знаков.
Читатель и зритель в одном лице
Для грамотного человека надпись могла быть словесным сообщением, для другого — знаком статуса, благопожелания или красоты письма. Эти роли не исключают друг друга. Современная репродукция позволяет увидеть узор, но плохо передаёт момент использования чаши: её брали в руки, поворачивали, заглядывали внутрь.
Что произошло с изображением
В привычной европейской схеме истории искусства живопись и письмо часто разведены по разным рубрикам. Здесь разделение не работает: письменный знак и есть главный визуальный материал. Его значение рождается из техники, языка, формы сосуда и практики пользования вещью.
Тонкий слой жидкой глиняной массы, наносимый на керамику перед обжигом; помогает создать ровный цветной или светлый фон для декора.
Чаша заставляет смотреть на букву как на форму, а на форму — как на носителя возможного смысла. Вопрос «это текст или изображение?» здесь оказывается слишком узким.
Источник
The Metropolitan Museum of Art — музейная карточка произведения.
